Рождаемость и вырождаемость
Едем на машине из Грозного в Алхан-Калу. По «Эху Москвы» обсуждают неуклюжий опус Жириновского на тему как запретить кавказцам рожать так много детей. Хирург Хасан Баиев раздраженно выключает радио и, чеканя слова, произносит:
— Чечня действительно занимает первое место в России по рождаемости. И мы же держим первое место по детской смертности. За два месяца в Чечне умерло более семидесяти детей. Мне как врачу это известно. А статистику по детям с врожденными аномалиями кто-нибудь знает? Сколько детей рождается с гемангиомой, с «заячьей губой»? А сколько осталось с «волчьей пастью», не прооперированных из-за войны? В одном селе живет девушка, которая ни-ког-да не выходит из дома, потому что у нее такой вот, — Хасан разводит руками, — тяжелейший врожденный дефект. Что это значит для семьи? Для самой девушки? Угробленная жизнь — вот что!
Рассказывает доктор Баиев:
«…В 2007-м я только-только вернулся на родину и сразу же включился в работу. Привез Operation Smile в Таганрог. Достал автобус и привез двадцать детей из самых нищих семей, из дальних горных сел. Меня тогда Анелли Нерман, глава представительства Operation Smile в России, очень сильно поддержала. Она книгу мою читала и ко мне с уважением отнеслась. Но после Таганрога, вернувшись в Чечню, я понял, что так дело не пойдет. Нужно все делать у себя.
Моими самыми первыми пациентами были брат и сестра из горного Шатоя. Мальчику было девять, девочке — десять. У обоих погодков была эта самая «волчья пасть». Оперировал я тогда в Черноречье. Что это было… Махонькая операционная, древние тяжеленные столы с ручной педалью, свет — старый, неуклюжий, советских еще времен, им маневрировать невозможно, направить точно тяжело. Да вообще все оборудование было изношенным, 1980-х еще годов. Я вспоминал Америку и плакал от злости… Мы работали на износ. И было немыслимое паломничество. Я только тогда осознал весь масштаб стоящей перед нами проблемы…»
Коновалы разные
В приемной топчется ярко накрашенная нервная девица лет двадцати пяти. Она не говорит, а бормочет. Так тихо, что я ничего не слышу. Зато как грохочет голос Хасана, слышу прекрасно:
— Вот тот, кто тебе эту дрянь закачал в губы, тот пусть и откачивает! А я чужие ошибки исправлять не хочу! Нет, ваши деньги мне не интересны!
Девица, едва не плача, разводит руками:
— Ну что же мне делать?
Хасан пожимает плечами.
Хлопает дверь. Доктор Баиев вытирает разлитый кофе со стола и ворчит: «Терпеть не могу исправлять чужие ошибки. Коновалы разные понаделают черт знает что, а их пациентки потом ко мне прибегают: “Хасан, исправь мне нос, исправь мне уши…”»
На стуле вертится еще одна манерная девица. Леопардовые лосины, короткое ярко-розовое платье, ненатурально выпученные глаза, чуть припухшие, вздернутые скулы.
— Хаса-а-ан, ну посмотри на меня-а-а…
— Я и так смотрю, — хирург кидает быстрый взгляд на клиентку.
— Ну неужели ты ничегошеньки не видишь?
— Нет. Никаких показаний для операции не вижу.
— Ну ты меня уби-и-ил…
— Я тебе советую ехать домой. Нечего тебе поправлять. Все у тебя в норме.
— Нет, ну ты меня уби-и-ил, — повторяет девица и шмыгает носом. — Ну, посмотри на мой нос!
— Да я смотрю, смотрю. Нормальный он.
— Ну ты меня уби-и-ил…
Девица недовольно шагает к выходу. Я смотрю на припаркованный у подъезда «Лексус», усыпанный мелким крошевом страз «Сваровски», и мысленно прикидываю стоимость такого «апгрейда» лимузина. Хасан усмехается:
— Я блефаропластику ей делал. Теперь стала настаивать, чтобы нос ей укоротил. Насилу отвязался. Трудно с ними — но слава Богу, что они есть! Без них я бы не смог делом заниматься.
103 человека и Басаев
«Делом» Баиев называет операции детям. Их он оперирует бесплатно. А с тех, кто хочет «навести красоту», берет деньги. Такова бизнес-схема. На доход от состоятельных клиентов закупаются материалы, организуются акции. На эти же деньги живет сам врач. Он с огромным трудом, за шесть лет в третий раз, восстановил свой дом, полностью уничтоженный войной. Разумеется, помог родственникам, которые хлебнули лиха именно из-за него — хирурга Баиева.
— Когда я оказался в США, мне и сестра, и родители
рассказывали про зачистки, про то, как им достается, говорили: вот, мол, ты-то уехал, а мы-то остались… Их без конца «зачищали», их грабили, им угрожали. Кого-то уже нет в живых. А я, Хасан Баиев, с этим жил и живу. Но не сожалею о том, что сделал. Я спасал жизни. Всем подряд. Разницы для меня не было. Меня к этому клятва Гиппократа и вера в Бога обязывали.
Рассказывает доктор Баиев:
«Я не люблю про это вспоминать. Почему? Да потому что из десяти тысяч прооперированных мною за обе войны помнят только Радуева с Басаевым. Словно не было других…
Будущий террорист Басаев вырос на улице Дзержинского, в моем селе Алхан-Кала. Мы ходили в одну школу №1. Шамиль был годом младше меня. Невысокого росточка, тихий-тихий, молчаливый такой, неразговорчивый, вечно себе на уме.
Я ежедневно тренировался в секции дзюдо. Басаев не проявлял никакого интереса к спорту. Пару раз мы гоняли мяч в школьном дворе. Общих интересов у нас не было, и друзьями мы не стали. Просто односельчане…
Потом уже, после Буденновска, когда взошла его скандальная звезда, я только и вспомнил, что мы жили в одном селе, в километре друг от друга, и учились в одной школе. Что же с того? Мы вообще не пересекались до той самой памятной ночи с 30 на 31 января 2000 года.
30-го я, как всегда, оперировал. Работы было завались. Два дня подряд шел поток раненых. В основном мирные: кого накрыло миной, кого расстреляли в машине с вертолета, кто-то под артобстрел попал, кого-то вытащили из-под завала. Были и боевики с осколочными. Везли из Куларов, Алхан-Юрта, поселка Кирова, Молсовхоза… И вдруг — затишье.
У нас тогда было вот как заведено: я неделями жил прямо в нашей сельской клинике, чтобы не тратить время на походы домой и чтобы не рисковать зря. Мало ли что: артобстрел или Арби Бараев со своей кодлой… Если же я бегал домой, маму увидеть, то меня сопровождали десять-пятнадцать односельчан: это на случай, если отморозок этот припрется. Он же поклялся расстрелять меня «за помощь кафирам».
И вот полдня тишины. Я и подумал: пойду мать проведаю, ну и посплю немного. Спал-то я по два-три часа в сутки.
Мой помощник Нуради, который почти всегда находился при мне и помогал с ранеными, прибежал в пятом часу утра. Я только взглянул ему в лицо и сразу понял: что-то стряслось.
По дороге Нуради сбивчиво кое-как объяснил: идет огромный поток раненых с минно-взрывными. Они шли из Грозного и попали на минное поле. Несколько десятков погибло там же. Кого смогли — вытащили. В то, что сам Басаев, опытнейший воин, наступил на мину, я отказывался верить. Поверил, только когда увидел.
Первым моим пациентом той ночью был молодой паренек, боевик. Ему обе ноги снесло миной. Голос знакомым показался, а лицо все черно-бурое, все заляпано кровью и грязью. Так я и не знаю, кто же это был. Я ампутировал ему обе ноги под колено. На другое утро он так кричал… «Хасан!!! Ну зачем?! Зачем ты это сделал! Зачем?! Я только тебя ждал!!! Я ведь думал, ты мне ноги спасешь!!!» Ему же не объяснишь, что вариантов-то не было.
Пока я возился с ним, доставили всю груду. Ночь еще не сошла. Слава Богу, артобстрела не было… И вот всех привезли. Больше трехсот человек. Лежали вплотную. Мест в коридоре и в палатах уже не было. Я ходил, переступая через них. Потом их складывали на улице. И полуживых, и мертвых. А мороз был сильный: за 15 градусов.
Я колдовал над очередным раненым, когда в операционную заглянул Большой Асламбек. Он извинился перед моими медсестрами и ассистентами и очень вежливо попросил «посмотреть Шамиля». Так я узнал, что это правда — про Басаева.
Мой бывший односельчанин и самый разыскиваемый в России террорист лежал на первом этаже скромной сельской клиники, в дальнем углу коридора, на красном ватном одеяле. Все оно было в крови… Абдулхаджиев так на меня смотрел — никогда его глаз не забуду. «Он отказывается оперироваться. Категорически!» — пробормотал Большой Асламбек. Я склонился над Басаевым.
Он был в сознании. Все его лицо была сплошная черно-красная корка. Кожу проела пороховая копоть, покрыли множественные ссадины. Вот едва качнулись веки. Чуть шевельнулись слипшиеся от крови губы: «Хасан… Не… Не трать на меня время. Этих… спасай. Мо-ло-дых», — последнее слово он выдохнул по слогам. Я понял: это не было наигрышем. Шамиль Басаев совершенно не боялся умереть.
Я осмотрел его. Он сильно обморозился. Варежек или перчаток на нем не было. Руки были замотаны какими-то тряпками. Он снова шевельнул губами и прошептал: «Я замерз. Если можно… если есть возможность, согреться бы… Печка или что там?»
Ему снесло ногу чуть ниже голеностопа. Давление у него было 40 на 50. Расширенные зрачки. Бледный как бумага. Пульс уже едва прощупывался. Я понимал, что жить ему осталось минут двадцать от силы. Если бы он не истек кровью, то гангрена бы уж точно его добила.
Меня часто спрашивали: жалею ли я, что спас его — террориста и убийцу — тогда, морозной январской ночью? Глупый вопрос, друзья… Глупый. Да был ли у меня выбор?
Было много случаев в моей практике, когда в клинику доставляли труп, плавающий в крови и заботливо укутанный в теплое одеяло… Басаев и был тот самый случай. Ну, почти… Я взял нож, распорол на нем брюки и наложил тугой жгут чуть ниже колена. Почему это не сделали сами моджахеды? Ведь у каждого на прикладе автомата намотан кусок жгута! Наверное, не сообразили, растерялись. Представьте себе всю ситуацию: ночь, взрывы, крики, паника, падают люди, десятками падают. Мертвые падают. Рядом с вами. Ночь, смерть, взрывы. Ночь, холод, смерть. Ужас. Хаос…
Пока готовили инструмент, я обработал ему лицо, почистил, смазал йодом. Размотал все тряпки, осмот- рел его руки. Перебинтовал. С двух сторон поставил капельницы и полиглюкином поднял ему давление. Он порозовел. А потом… Потом я его спас.
Все операции мы проводили в условиях местной анестезии. Других условий не было. Место ранения я обколол однопроцентным лидокаином. Резал обычной металлической пилой выше места ранения, в пределах здоровой ткани, чтобы избежать заражения от порохового яда, избежать гангрены. Боли он не чувствовал, но понимал, что ему ампутируют стопу. Он всю операцию молчал. Это длилось тридцать минут. Его немедленно эвакуировали. Вывезли. Куда — могу только догадываться. Скорее всего в Алхан-Юрт, а оттуда — в горы.
Меня смешат люди, которые утверждают, что я, дескать, из кожи вон вылез, чтобы спасти жизнь терро-ристу, что это, мол, самая сложная в моей практике операция была. Да ничего подобного! Обычная была операция. Да, я его вытащил с того света. Только-то. А вот следующие двое суток я оперировал: семьдесят с лишним ампутаций, семь трепанаций черепа. 48 часов подряд. Всего 104 операции. Самые сложные были как раз те, которым трепанацию пришлось делать. У них у всех осколочные были в голову. Четверо из них умерли на другое утро.
Я до такой степени тогда мобилизовался… Я сам себе внушал, говорил про себя: «Не расслабляться. Не расслабляться. Не расслабляться». Я не допускал слабости. Я не спал все это время, но дважды терял сознание. Меня выносили на улицу, растирали снегом. Потом за моей спиной стоял человек, страховал, чтобы я не свалился. Я не преувеличиваю ничего. Все это правда».
